Декабристы в сибирской ссылке: к 200-летию восстания на Сенатской площади в Санкт-Петербурге

Мятеж реформаторов

Декабристы!
Умирая на черной плахе,
Задыхаясь в цепях в Сибири,
Вы не знали, какою славой
Имена засияют ваши.
Слава мученикам свободы,
Слава первым поднявшим знамя...
Декабристам!
Георгий Иванов

После подавления восстания на Сенатской площади те декабристы, которые были приговорены Верховным уголовным судом к каторжным работам с последующим пожизненным поселением, отправились в свой тяжкий и героический путь в Сибирь — небольшими партиями, одна за другой, в сопровождении фельдъегерей и жандармов. Это были суровые и мрачные этапы: Благодатский рудник, Читинский острог, тюрьма Петровского завода, разбросанные по необъятным сибирским просторам места каторги и поселения.

Николай I хотел вытравить саму память о дворянских революционерах: царская цензура запрещала что-либо писать о декабристах, специальным указом было запрещено рисовать и публиковать портреты «государственных преступников». И все-таки вот уже 200 лет в обществе и научных кругах не угасает интерес к революционной деятельности и жизни декабристов и их близкого круга. Ведутся серьезные исследования, издаются публицистические и художественно-документальные произведения, переиздаются мемуары, дневники, частные и официальные письма и записки декабристов и их современников.

Автор книги «Суд коронованного палача (кровавая расправа над декабристами)» В. И. Басков — доктор юридических наук. Он подробно освещает ход расследования, судебного рассмотрения дела дворянских революционеров и приведение приговора в исполнение. Особое внимание уделено роли Николая I, а впоследствии и Александра II в судьбе декабристов и их семей. Книга адресована широкому кругу читателей, для этого автор изложил сложный материал в доступной форме, способной вызвать живой интерес. Из нее мы узнаем, что пришлось претерпеть осужденным декабристам от напуганной самодержавной власти.

Из 121 человек, приговоренных Верховным уголовным судом к ссылке в Сибирь, 22 были женаты, все женатые декабристы были офицерами, из них три генерала: С. Г. Волконский, М. А. Фонвизин, А. П. Юшневский — и восемь полковников: С. П. Трубецкой, А. З. Муравьев, А. Н. Муравьев, В. Л. Давыдов, М. М. Нарышкин, В. К. Тизенгаузен, И. Ю. Поливанов, А. Ф. Бригген. К тому же Волконский, Трубецкой и Шаховской имели княжеские титулы, А. Е. Розен и В. И. Штейнгель — баронские. Семьи Волконских, Трубецких, Нарышкиных, Муравьевых были весьма близки ко двору. Кроме званий, титулов, положения в свете декабристы имели состояния, и всего этого они были лишены.

Декабристы были отправлены на каторжные работы с последующим поселением в Сибири. Когда у осужденных заканчивались сроки каторжных работ, они освобождались из острогов и тюрем, но не приобретали свободы и гражданских прав. Их переводили на поселение с ограниченным передвижением, без права уехать из Сибири и тем более появиться в Петербурге или Москве. Иркутскому губернатору из Петербурга пришло строгое указание — после каторги не селить декабристов вместе, их разбросали по всей необъятной Сибири на тысячи верст друг от друга.

В Нерчинске декабристы работали на рудниках, в шахтах, глубиной доходивших до 150 метров, по окончании работы они содержались в клетях площадью менее пяти квадратных метров и высотой менее полутора метров — по трое мужчин в каждой (об этом подробно вспоминала М. Н. Волконская в своих Записках). Железные кандалы, гнет администрации, скудное питание, кислородное голодание, паразиты усугубляли их положение, делая жизнь невыносимой. Изнурительный труд, отсутствие медицинской помощи — все было рассчитано на то, что если осужденные декабристы не попали на виселицу, то каторга в рудниках доведет их до могилы. Уже в первые полгода у некоторых из них открылись серьезные болезни.

Тайный комитет по исполнению приговора Верховного уголовного суда разработал специальную инструкцию о порядке отбывания наказания на каторжных работах и в ссылке, которая была утверждена и одобрена царем. Инструкция подробно регламентировала содержание ссыльнокаторжных декабристов как важных «государственных преступников». Они не должны писать писем, их жены могут писать лишь открытые письма, передавая их коменданту; осужденные могут получать письма не иначе как через него. С представителей сибирской администрации за малейшее послабление в режиме и упущение в надзоре предписывалось строгое взыскание. Из Петербурга учреждалось «неослабное смотрение» за декабристами, иркутский генерал-губернатор ежемесячно докладывал в Главный штаб о состоянии дел.

После того как в Зерентуе произошло восстание ссыльнокаторжных декабристов, возглавленное И. И. Сухиновым, в Петербурге было решено собрать всех декабристов Сибири в одном месте. Для этого в 600 верстах от Читы, в Петровском заводе построили новую тюрьму специально для их содержания. По окончании строительства в 1830 г. в Перовскую тюрьму партиями перевели декабристов. Шахта и тюрьма были на одной территории, так что заключенные постоянно находились за тюремными стенами. По проекту, утвержденному Николаем I, все 64 камеры тюрьмы были совершенно без окон. Многие из 70 декабристов, прибывших в Петровский завод, пробыли в этой тюрьме более двадцати лет. Тюремная администрация расселила заключенных по камерам, ликвидировав общий стол. Они оказались в неодинаковом положении: некоторых состоятельные родственники значительно поддерживали материально, а большинство сидело на тюремном пайке. Но декабристы завели «Артельную книгу», в которую вносили все поступления и расходы, и все делили поровну.

Ангелы-хранители «государственных преступников»

Жены декабристов, отправляясь за мужьями, сознательно и бесповоротно отказывались от привилегий и от прежнего образа жизни, переходя на положение «жен ссыльнокаторжных». Они вынуждены были оставить и собственных детей (до отъезда в Сибирь детей не было лишь у Трубецкой и Нарышкиной). Собираясь в дальнюю дорогу, расставались навсегда, так как по постановлению кабинета министров «невинная жена», последовавшая за мужем в Сибирь, должна была оставаться там до его смерти, а может быть и до собственной кончины.

Екатерина Трубецкая (1800–1854) последовала за мужем в Сибирь на следующий день после отправки его на каторгу в июле 1826 г. За ней ехала Мария Волконская (1804–1863) и следом Александра Муравьева (1804–1832), обгоняя в пути некоторых декабристов. По году рождения видно, насколько молоды были эти решительные женщины. За ними последовали Елизавета Нарышкина (1801–1867) и Александра Ентальцева (1790–1858). В марте 1828 г. на каторгу в Читинский острог приехали Александра Давыдова (1802–1885), Наталья Фонвизина (1805–1869) и невеста И. Анненкова — Полина Гебль (1800–1876). В августе 1830 г. при переходе каторжан из Читинского острога в Петровский завод к ним присоединились Анна Розен (1797–1883) и Мария Юшневская (1790–1863). Здесь в сентябре 1831 г. состоялась свадьба В. Ивашева с приехавшей к нему Камиллой Ле Дантю (1808–1839).

«Высочайшей милостью» Николая I женам декабристов было предоставлено право разорвать брачные узы и мужу-изгнаннику предпочесть свободу, сохраненные сословные привилегии, родство, материальную обеспеченность. Этим правом по разным причинам воспользовались спустя несколько лет только супруги В. Н. Лихарева, И. В. Поджио и П. И. Фаленберга. В сибирской ссылке оказались восемь мужей, отторгнутых от жен и детей, и семь женихов без надежды на сочетание браком с помолвленными невестами, некоторые из которых хотели, но по разным причинам не смогли соединиться с любимыми.

Одиннадцать жен декабристов вслед за мужьями добровольно проделали «ужасное» по определению царя «путешествие» в Сибирь, проявив самоотверженность и твердость духа. «Что же тут удивительного? — говаривала М. Н. Волконская. — Пять тысяч женщин каждый год делают то же самое». А. И. Давыдова тоже говорила, вернувшись из ссылки: «Какие героини? Это поэты из нас героинь сделали, а мы просто поехали за нашими мужьями».

Позднее к декабристам приезжали и другие родственники: на поселение в Селенгинск в 1838 г. к К. П. Торсону приехали мать и сестра, а в 1848 г. — три сестры братьев М. А. и Н. А. Бестужевых. В Иркутском архиве хранится дело «О подчинении девиц Елены, Марии и Ольги Бестужевых, которым дозволено было прибыть в Сибирь для совместного жительства с братьями, ограничениям, какие существуют для жен государственных преступников».

В суровой Сибири все женщины, даже наименее состоятельные, через год-два обзавелись собственными домами, держали прислугу. Мужья вначале посещали их, а потом могли жить вместе. Женщины окружили узников лаской и заботой, взяли на себя хозяйственные хлопоты: закупали продукты, готовили еду, шили для всех заключенных, а не только для своих мужей. «Довести до Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся — было всякий раз оказать ей услугу, и можно было оставаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен», — вспоминал И. Д. Якушкин о Муравьевой.

Женщины умели поддержать упавших духом, успокоить и утешить возбужденных и расстроенных. И. Анненкова, оказавшегося на грани сумасшествия или самоубийства, и В. Ивашева, впавшего в полное отчаяние, спасли любящие женщины. А. Е. Розен свидетельствовал: «Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения; для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу».

Декабристки вели упорную борьбу с петербургской и местной администрацией за облегчение условий жизни каторжан. Коменданта Нерчинских рудников Лепарского дамы, вступаясь за заключенных, в лицо называли тюремщиком, добавляя, что ни один порядочный человек не согласился бы принять эту должность без того, чтобы не стремиться к облегчению участи узников. На возражения генерала, что его за это разжалуют в солдаты, те, недолго думая, отвечали: «Ну что ж, станьте солдатом, генерал, но будьте честным человеком». Старые связи декабристок в столицах и личное знакомство некоторых из них с царем, несмотря на их «разжалования» в привилегиях, иногда удерживали тюремщиков от произвола. Да и само обаяние молодых образованных женщин, случалось, укрощало сибирскую администрацию.

Приезд женщин в Сибирь разрушил расчеты власти на полную изоляцию «государственных преступников». Вырвав декабристов из жизни, Николай I надеялся предать забвению не только идеи, но и имена осужденных. Благодаря женщинам этот замысел был разрушен: факты жизни сибирских изгнанников предавались широкой огласке, будили общественное мнение, вызывали сочувствие и поддержку. Родные и друзья писали ссыльным, но каторжникам было запрещено отвечать, право на переписку они получили только с выходом на поселение. Жены писали от своего имени, получали для них посылки, книги, выписывали газеты и журналы. Порой каждой из них приходилось писать 10, а то и 20 писем в неделю. Особенно обширный круг корреспонденции был у Волконской и Трубецкой, лично знакомых со многими родственниками каторжан: их «норма» доходила и до 30 писем в «почту».

Письма подвергались цензуре коменданта, однако известно, что женщины находили способы обходить эти правила. Информация о сибирских изгнанниках распространялась далеко за пределы родственного круга и снискала много сочувствующих. Использовались все «секретные случаи» для оказий — через сибирских купцов, петербургских чиновников, родных и знакомых; горничные, повара, гувернантки ездили в Сибирь и обратно до той поры, пока это не бросилось в глаза шефу жандармов. В 1832 г. Бенкендорф распорядился, чтобы все нанимавшиеся на работу в Петровский завод жили там «по крайней мере три года», а по возвращении в Россию подвергались тщательному досмотру.

Письма декабристок с красноречивым описанием их тюремной жизни широко распространялись. Рано или поздно все происходившее в Сибири становилось известным в Москве и Петербурге, что весьма беспокоило графа Бенкендорфа: «Жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне и другим особам о разрешении ехать под какими бы то ни было условиями, должны покориться смиренно своей судьбе… и безропотно пользоваться дарованною им возможностью разделять и услаждать участь своих мужей».

Как бы не так! В камерах Петровской тюрьмы совсем не было окон. С. П. Трубецкой говаривал: «На что нам окна, когда у нас четыре солнца!», имея в виду кроме своей жены Нарышкину, Фонвизину и Розен, живших в одном с ними тюремном отделении. Женщины были иного мнения: они в письмах в Петербург подняли такую тревогу, что под давлением общественного мнения в каждой камере окна были прорублены. «Вообрази, как они мне близки, — писала М. К. Юшневская из Петровского завода брату мужа, — живем в одной тюрьме, терпим одинаковую участь и тешим друг друга воспоминаниями о милых любезных родных наших».

Произвол самодержца

За долгие годы каторги и ссылки декабристы перестали удивляться, когда из Петербурга поступали депеши с новыми ограничениями или лишениями, но их часто поражала бессмысленная жестокость царя. До конца жизни Николай I регулярно следил за декабристами: кому поменяли место ссылки, кто сошел с ума, кто ушел в мир иной.

История знает немало примеров мстительности императора по отношению к декабристам. Когда к нему обратились с просьбой перевести М. А. Фонвизина к другим декабристам в Нерчинск, в ответ царь приказал перевести его «в другое место, далее на Север». Без всякой мотивировки он отказался удовлетворить просьбу декабриста А. И. Одоевского о получении от родственников денег — отказ был тем более непонятен, что многие декабристы такую помощь получали, и это считалось в порядке вещей.

Ярче всего мстительность самодержца проявлялась по отношению к С. Г. Волконскому и его семье. С каким бы ходатайством они ни обращались, кроме гнева это ничего не вызывало. С увеличением семьи Волконских их материальное положение становилось все более трудным. Находясь на поселении, М. Н. Волконская в 1838 г. просит увеличить материальное содержание из наследованного имущества, Николай I решительно отказал, объяснив это тем, что «учителей в Сибири не имеется, а потому воспитание детей не требует издержек, а одного попечения родителей». Через год ситуация повторилась, поразив не только самих Волконских, но и сибирскую администрацию.

В 1844 г. Волконские и Трубецкие обратились к царю за разрешением изменить место ссылки и переселиться в Иркутск — там можно было учить детей, получать медицинскую помощь. Это было против существовавшего положения, запрещавшего селить государственных преступников в городах, расположенных по сибирскому тракту, однако Трубецкие получили разрешение, Волконские — категорический отказ. Лишь впоследствии такое разрешение получила Мария Николаевна с детьми, а Сергей Григорьевич имел право лишь навещать семью.

В 1842 г. Николай I согласился восстановить в правах дворянства детей декабристов, для этого требовалось, чтобы мальчики окончили кадетский корпус, а девочки — казенное учебное заведение, но при условии, что дети отрекутся от своих родителей и никогда не будут носить их фамилий, а возьмут фамилии по именам отцов. Декабристы должны были дать такие обязательства или объяснить причины отказа от царской «милости». Волконские, Трубецкие, Никита Муравьев, да и другие семьи декабристов, дали решительный отказ. Сергей Волконский написал объяснение: «Испрашиваю милости не лишать моих детей моего имени, переданного им святостью брака родителей, — имени, которое изгладить в их памяти можно только с уничтожением сыновней в них любви». Его сын Михаил окончил с золотой медалью гимназию в Иркутске, к обучению в университете дорога ему была закрыта. М. С. Волконского определили на гражданскую службу в главное управление Амурского края коллежским регистратором в чине 14-го класса, с годами он сделал блестящую карьеру, Александр II вернул ему княжеский титул отца, но окончить университет ему так и не удалось.

А вот трое детей Ивашевых, оставшиеся сиротами, после смерти родителей были вывезены родственниками из Сибири и утратили фамилию отца, а приобрели фамилию по его имени — Васильевы. К счастью, впоследствии, после многократных обращений их дяди, брата покойного отца, им была возвращена настоящая фамилия.

Николай I мстил не только живым, но и мертвым. Александра Муравьева была хрупкой, но мужественной и самоотверженной женщиной, лечила ссыльнокаторжных и крестьян, помогала бедным. Уезжая в Сибирь, она оставила в Петербурге троих маленьких детей, которых постигла несчастная судьба. В Сибири у Муравьевых родилась дочь Ноннушка. Уход за маленьким ребенком и за больным мужем, простуда и без того слабое здоровье свалили ее с ног. Умирая, Александра Григорьевна до последней минуты не теряла самообладания и утешала мужа. В ноябре 1832 г. в возрасте 28 лет она скончалась, завещая похоронить ее в Петербурге рядом с отцом. Все декабристы считали ее волю священной и не предполагали, что из Петербурга может последовать отказ. С позволения коменданта тюрьмы Н. А. Бестужев отлил на железоделательном заводе свинцовый гроб. Но император не разрешил перевезти тело усопшей, опасаясь, что будет слишком много сочувствующих и похороны превратятся в демонстрацию. Александру Муравьеву похоронили на взгорье недалеко от Петровской тюрьмы. Спустя много лет ее родственник, кавказский наместник генерал Н. Н. Муравьев, обратился к царю с просьбой о перезахоронении праха на петербургском кладбище и получил отказ.

Ее супруг Никита Муравьев ушел из жизни в 1843 г. Сергей Волконский писал: «Никита Михайлович был добрый христианин, нежный муж и примерный отец, отличный гражданин, отличный брат тюремный, добродетельный человек… Мы бренные его останки снесли вчера в могилу, и похоронен он при Урицкой церкви. Слезы прихожан были не покупные — похоронные; сир и нищ потеряли в нем благодетеля, а мы человека, достойного нашего движения; ветерана нашего дела, товарища, пылкого душой и ума обширного».

Осиротевшей Ноннушке Муравьевой было разрешено выехать к бабушке, но с условием, что она отречется от своих родителей и возьмет фамилию по имени отца — Никитина. Тринадцатилетняя девочка хорошо понимала это унижение, была оскорблена и вплоть до замужества (она вышла замуж за М. И. Бибикова, племянника декабриста Муравьева-Апостола) не откликалась на эту фамилию, требуя обращаться к ней по имени. В течение всей своей долгой жизни она хранила святую память о родителях.

Декабрист П. А. Муханов после каторги жил на поселении в Нижнеудинском остроге. Литератор, близкий друг К. Ф. Рылеева, добрый, прямодушный и мужественный человек, он провел 10 лет в одиночном заключении и не утратил интереса к жизни. К нему в ссылку приехала В. М. Шаховская, которую он полюбил еще до событий на Сенатской площади, они мечтали соединить свои судьбы. Шаховская поселилась в семье Муравьевых, приходившихся ей родственниками. Десять лет Муханов и Шаховская добивались «высочайшего позволения» на брак, но Николай I отказывал. Десять лет прожила Шаховская в Сибири вблизи своего любимого, но так ни разу и не увидела его. Она вернулась в Россию и вскоре умерла, в 1836 г. Муханов поник духом и впал в апатию, горе сломило мужественного декабриста, он ненамного пережил свою невесту.

В судьбах декабристов и близких им людей было много несчастья и лишений, которые они приучили себя переносить. Но особенно трудно было привыкнуть к тому, что удовлетворение законной просьбы зависело от прихоти самодержца.

Уставшие от лишений и унижений многие осужденные, находясь на каторжных работах, собственную смерть считали избавлением от мук. Когда декабрист А. П. Юшневский тяжело заболел в январе 1844 г., перед смертью просил близких написать на его надгробии: «Мне хорошо». Его супруге в это время было уже шестьдесят, после смерти мужа она просила у Николая I разрешения выехать к матери. Ей, как и вдовам декабристов В. Л. Давыдова и А. В. Ентальцева, не разрешалось выехать на родину, несмотря на возраст и плохое состояние здоровья. Их удерживали в Сибири вплоть до амнистии Александра II в 1856 г. Не считаясь с законом, мнением Сената и кабинета министров, Николай I в 1833 г. еще раз публично подтвердил, что вдовы декабристов ни при каких условиях не могут возвратиться из Сибири без высочайшего разрешения.

«Своей судьбой гордимся мы…»

Тем не менее, декабристы вели в Сибири весьма достойную жизнь: поддерживали и выручали друг друга морально и материально, занимались науками, творчеством, организовали «Казематскую академию» и делились с товарищами своими знаниями, читали лекции. Помогали местным жителям: лечили, обучали грамоте (хоть и не имели права на педагогическую деятельность), брали на воспитание сирот или детей из бедных многодетных семей, усовершенствовали сельское хозяйство, занимались краеведением.

Большой пласт литературы посвящен периоду пребывания декабристов в сибирской ссылке. Особого внимания заслуживают труды ученых Сибири и Забайкалья. На основе материалов, хранящихся в местных и столичных архивах, ими проведены исторические исследования, которые представлены на научных конференциях и симпозиумах в Чите и Новосибирске, с последующей публикацией в сборниках Сибирского отделения Академии наук.

Их основу составили материалы об условиях и характере пребывания декабристов на каторге и поселении; их влиянии на жизнь местного населения и на развитие сибирского региона; эволюция мировоззрения декабристов в период ссылки.

«Если мы, находясь в каземате, не можем … действовать с пользою для общества, то ничто не мешает тому, чтоб готовиться к этому действию, если снова представится нам случай к общественной деятельности», — писал декабрист Д. И. Завалишин об основной программе занятий «Казематской академии», которая предусматривала серьезное изучение математики, механики, физики, химии, медицины. В условиях тюрьмы узникам были доступны теоретические науки, лекторами выступали наиболее знающие в каждой из наук: Д. И. Завалишин, братья Н. А. и М. А. Бестужевы, Ф. Б. Вольф, П. С. Бобрищев-Пушкин, А. П. Барятинский и др. Никита Муравьев читал лекции по истории, Александр Одоевский — по истории русской литературы.

Организовали «Большую казематскую библиотеку», обмениваясь книгами и периодическими изданиями, которые получали «из России» жены заключенных. Через женщин осуществлялась подписка на отечественные и зарубежные периодические издания — самый важный для узников источник информации обо всех новостях мира, в том числе политических и научных.

Николай I рассчитывал и на то, что изолированные от культурных центров, лишенные необходимой духовной пищи, в том числе книг, без права публикации своих научных и литературных произведений высокообразованные люди неизбежно будут обречены на «нравственное онемение» и духовную смерть. Но ссыльные революционеры и в Сибири продолжали служить делу, которому себя посвятили.

Круг чтения и научная деятельность декабристов

А. П. Барятинский и на каторге, и на поселении серьезно занимался математикой, написал научную работу, посвященную интегральным исчислениям (по свидетельству Д. И. Завалишина).

Сам Д. И. Завалишин занимался изучением Забайкалья. Как и М. К. Кюхельбекер, который написал статью «Краткий очерк Забайкальского края», он же писал: «Если бы каждый мыслящий русский дарил русскую публику точными сведениями о том месте, куда судьба его забросила, Россия скоро стала бы известною русским».

Н. П. Муравьев на каторге и поселении работал над большим историко-экономическим трудом «О сообщениях (о канализации) в России», планируя связать сетью каналов моря Российской империи, чтобы открыть для нее торговые пути в западные и восточные страны и тем способствовать развитию отечественной экономики. Декабрист проделал огромную работу в этом направлении, о чем свидетельствуют сохранившиеся записи.

И. Д. Якушкин в Ялуторовске написал философский трактат, известный сегодня в науке под названием «Что такое жизнь». Декабрист М. А. Фонвизин, зная об этом, посылал из Тобольска книги, которые могли заинтересовать Якушкина.

Статью Н. А. Бестужева «О внутренней теплоте земли» предполагалось опубликовать в одном из выпусков журнала «Магазин землеведения и путешествия», но смерть издателя Н. Г. Фролова помешала замыслу. Рукопись не сохранилась, а письма Бестужева свидетельствуют о том, что он использовал многие новейшие исследования в области естественных наук. Мысли и наблюдения Николая Бестужева высоко оценивались учеными, вице-адмирал М. Ф. Рейнеке писал ему: «Все сообщенные вами замечания об электричестве, метеорологии, колебаниях почвы так занимательны, что нельзя удержаться от повторения просьбы — дозволить сообщить их, хотя бы словесно, знакомым моим академикам Ленцу, Купферу, Гумбольдту, Бэру».

В Петровском каземате, а затем в Селенгинске Н. А. Бестужев занимался конструированием точных часов с астрономическим маятником, мечтал о создании простого и дешевого морского хронометра. Книги по изготовлению часов он начал приобретать еще в Петровском заводе, имел их уже «до десятка», но не находил нужных ему практических сведений.

О том, насколько серьезно декабристы относились к научной и изобретательской деятельности, свидетельствуют сетования Михаила Александровича Бестужева: «В серьезных сочинениях как меня, так и брата останавливали справки. Что в Петербурге кончается несколькими часами прогулки по Общественной библиотеке, то нас останавливает надолго, а чаще навсегда. Мысль, факты, неподкрепленные или не уясненные справкой, или надо обходить или бросить в нашем положении, — а это мучительно». Ему вторит брат Николай Александрович: «Область наук не возбранима никому. Можно отнять у меня все, кроме того, что приобретено наукою, и первейшее и живейшее мое удовольствие состоит в том, чтобы всегда следовать за наукою. Я жалею об одном, что много полезных мыслей остались и останутся бесплодны для науки, что чтение без цели, несмотря на всю любовь к познаниям, не даст никакого результата».

Медицина

В коллективном пользовании узников Петровского каземата находилась обширная библиотека книг по химии, биологии, медицине и фармакологии, принадлежавшая бывшему штаб-врачу, а теперь ссыльному декабристу Ф. Б. Вольфу. В ее комплектовании участвовали М. Н. Волконская и А. Г. Муравьева, а позднее Н. М. Муравьев, потому что сам доктор не имел средств для приобретения дорогостоящих изданий. После отъезда Вольфа в 1835 г. на поселение в Урик в Петровский завод продолжали поступать французская периодика по медицине («Парижская медицинская газета», «Журнал практической медицины и хирургии»). В письмах Никиты Муравьева к матери 1837–1840 гг. часто содержатся просьбы прислать книги, которые интересовали Вольфа. В их числе: «Медико-хирургический лексикон (12 томов), «Частная терапия» Рихтера, «Руководство к приготовлению новых медикаментов», «Трактат по химии» Берцелиуса (9 томов), «Универсальный словарь на медицинские темы» (5 томов), книги по тератологии, гистологии, физиологии и гигиене умственного труда, о косоглазии, о функциях и болезнях нервной системы и др.

В «Казематской академии» Фердинанд Богданович Вольф читал товарищам лекции по медицине. Медицинская литература, широко представленная в каземате, лекции Вольфа и практические навыки, которые декабристы получали под его руководством, способствовали тому, что после выхода на поселение многие из них с успехом занимались медицинской практикой, видя в этом не только необходимость, но и свой гражданский долг.

Вышедшие на поселение декабристы А. И. Вегелин и П. А. Муханов в первых же письмах к родным просили их прислать медицинские книги и лечебники. А. В. Ентальцев в Ялуторовске и И. Ф. Фохт в Кургане, П. С. Бобрищев-Пушкин в Тобольске  успешно лечили местных жителей и сами приготовляли лекарства по медицинским книгам. М. И. Муравьев-Апостол в Бухтарминской крепости широко использовал рекомендации популярного лечебника О. К. Каменецкого «Краткое наставление о лечении болезней простыми средствами».

Из Туруханска местное начальство докладывало в 1827 г.: «Шаховской занятием имеет чтение книг, составляет из оных лекарства, коими пользует одержимых болезненными припадками туруханских жителей».

Книги были единственными наставниками в медицинских занятиях А. А. Бестужева-Марлинского в Якутске. «Имея средства пользоваться медицинскими книгами, я теперь пристально читаю физиологию, терапию и хирургию», — писал он родным в 1828 г., сообщая, что успешно лечит от лихорадки местного мальчика.

Декабриста П. С. Бобрищева-Пушкина прозвали «гомеопатом» за его интерес к соответствующему способу лечения. Предполагается, что именно ему предназначались те «семь частей разных гомеопатических книг», которые были отправлены в 1850 г. в Тобольск М. А. Фонвизину. Фонвизин переписывался с товарищами по поводу присылаемых ему из Европейской России книг, журналов и газет: отправлял им списки, предлагая выбрать нужные, рассылал книги и периодические издания.

Этнография и краеведение

Жизнь сибирского крестьянства, казачества и коренных народов была в поле постоянного и пристального наблюдения ссыльных дворянских революционеров.

Переход декабристов из Читы в Петровский завод в 1830 г. дал им возможность ближе познакомиться с местным населением. Сорок шесть дней декабристы находились в пути, пешими, тогда еще в кандалах. Их покорила красота забайкальской природы, но особенно важны их описания встреч с людьми. Широко известны их высказывания о высоком умственном развитии бурят, об их шахматном, ювелирном и кузнечном мастерстве, о бурятском хозяйстве и т.д. Декабристов интересовала жизнь сибирских крестьян, живших «миром» (общиной) и не знавших крепостной неволи.

Жители семейских (старообрядческих) сел и «боковых деревень» выходили к декабристам навстречу в праздничных одеждах. «Весь живой люд толпился к нам, и мы, смешавшись с толпою, вошли в деревню», — вспоминал М. А. Бестужев о прибытии в село Мухоршибирь. В селе Никольском «улица была запружена народом обоего пола, старыми и малыми, которые ожидали нас с самого утра и проводили до загона», — это уже декабрист В. И. Штейнгель.

Для крестьян поход декабристов являлся целым событием, они высказывали каторжным свое сочувствие. Ссыльные старообрядцы были не безразличны к возмутителям спокойствия — дворянским революционерам, восставшим против царя. Особенно взбудоражило крестьянское общество сообщение о женах декабристов, добровольно приехавших в ссылку к мужьям.

Декабристов интересовали почти все стороны жизни и быта семейских. Они дали яркие описания жилищ, строений, одежды, пищи, характеристики жителей; большое внимание уделено их общинному и общественному быту, истории их переселения; новым способам обработки полей, выработанным в зависимости от местных природных условий, техническому усовершенствованию сельскохозяйственных орудий. Декабристы выявляют и анализируют причины зажиточности семейских, их довольства и достатка, дают характеристику их религиозным верованиям, нравственности молодежи, отношению семейских к образованию и медицине».

Возможно, в отзывах декабристов имела место идеализация быта и жизни семейских: перед ними был яркий пример того, как русские люди, освобожденные от крепостнических оков, сами создают свое счастье и зажиточную жизнь в вольном труде на дальних окраинах российского государства. В раздумьях о дальнейшем устройстве русской жизни декабристы приходят к заключению, что такое разумное устройство возможно только в самоуправляющейся русской общине. Особенно четко эта идея сформулирована А. Е. Розеном и Н. А. Бестужевым.

Некоторые из декабристов: И. И. Горбачевский, М. К. Кюхельбекер, М. А. Бестужев и др. — впоследствии женились на местных крестьянках; некоторые настолько сроднились с Сибирью, что не покинули ее после амнистии.

Программа развития Сибири

Одним из важных итогов пребывания декабристов в Сибири было создание программы развития края, подъема его производительных сил и культурного уровня.

Декабристы были тесно связаны с кружком красноярской интеллигенции, сложившимся вокруг первого енисейского губернатора А. П. Степанова. Стоит отметить, что критическая часть программы декабристов была более глубокой, последовательной и всесторонней, чем в произведениях членов красноярского кружка. Они отмечали наличие имущественного неравенства в сибирской деревне и существование кабалы. Также критике декабристов подвергались лихоимство чиновников, система откупов, государственная монополия на землю, система повинностей и пр.

Хозяйственная деятельность

Некоторые ссыльные декабристы, особенно семейные, всерьез занимались сельским хозяйством: возделывали целинные участки земли, совершенствовали орудия труда и способы удобрения почвы, выводили новые сорта семян.

 «Государственные преступники» не имели права отлучаться от места своего жительства далее 30 верст (ок. 31,8 км), им не позволялось вступать ни в какие частные должности, ни в какие общественные сделки, ни в какие промышленные и торговые предприятия. Позже к этим ограничениям добавились запрещения делать крупные займы, вести педагогическую, литературно-публицистическую и научную деятельность, а также публиковать свои сочинения. Такого рода запреты мешали ссыльным иметь необходимые средства для вкладывания в хозяйство.

Более того, ссыльных, имевших возможность получать деньги от родственников «из России», местное начальство по указанию свыше ограничивало в праве распоряжаться ими: во-1-х, они могли получать в год не более тысячи рублей, а на первое обзаведение не более двух тысяч; во-2-х, эти суммы выдавались получателям мелкими частями. Особо нуждавшимся ссыльным декабристам правительство выдавало казенное пособие, но его размер не позволял завести даже потребительское хозяйство.

Согласно правительственному указу от 25 апреля 1835 г. «государственные преступники» могли быть обеспечены земельным наделом в размере 15 десятин. Это соответствовало официальной норме земельного надела для государственных (податных) крестьян в Сибири. Как и крестьянам, земля давалась ссыльным лишь в пользование с той разницей, что ссыльные не платили в казну оброчной подати. Но не все поселенцы могли воспользоваться земельным наделом, так как отводимая им земля не всегда была пригодна для пахотного земледелия; не все декабристы были знакомы с приемами ведения сельского хозяйства; не все могли заниматься им по состоянию здоровья.

В Забайкальском крае отбывали ссылку 18 человек, из них наиболее длительный срок проживали в Забайкалье братья В. К. и М. К. Кюхельбекеры, братья М. А. и Н. А. Бестужевы, Д. И. Завалишин, поэтому они имели возможность заниматься сельским хозяйством.

Некоторым из ссыльных все же удавалось разными путями добиваться для себя отступлений от общего режима «государственных преступников»: расширять наделы за счет освоения пустующей целины, получать неофициальные разрешения на отлучки по хозяйственным надобностям, увеличивать свои материальные средства путем заработков и даже нанимать постоянных и сезонных работников.

К середине 1840-х гг. правительство ввело новые ограничения: запрещено пользоваться «пустопорожними землями» в размерах свыше 15 десятин; промыслами и торговлей дозволено заниматься в масштабах, свойственных «обыкновенному крестьянину»; запрещены без особого позволения отлучки с места поселения далее 15 верст. Правительство искусственно создавало неблагоприятные условия для развития деятельности «государственных преступников», стремилось ограничить их хозяйства в рамках, не превышающих потребности семей.

Занявшись на поселении сельским хозяйством, декабристы смогли близко познакомиться с сибирскими крестьянами, хорошо узнать их. Взаимоотношения с ними дали декабристам возможность понять, что только будучи независимыми от помещиков в правовом отношении крестьяне имели возможность достигнуть определенного развития и экономического благосостояния.

Социально-политические взгляды

В 1829 г. жандармский подполковник Маслов был командирован в Сибирь для сбора сведений о декабристах, перешедших на поселение. По материалам его донесения была опубликована статья в журнале «Современник» в 1913 г., в год 300-летия царствования дома Романовых. Почти о каждом ссыльном Маслов писал, что в нем «замечено искреннее раскаяние», «живейшее раскаяние», «чистосердечное раскаяние», «непритворное раскаяние». Разумеется, правительство не поверило, что осужденные декабристы переменили свой образ мыслей. Поэтому «государственные преступники» находились под постоянным наблюдением сибирской администрации и центрального правительства.

Многие декабристы писали о себе и своих товарищах, что они остались верны идеям и убеждениям, которые привели их в тайные общества и на Сенатскую площадь. А. В. Поджио: «Много, много нам будет испытаний, но мы их вынесем победно! Наши верования не ослабнут, а окрепнут, и мы останемся верными себе». С. Г. Волконский: «Избранный мною путь привел меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке и тем не менее ни от одного слова и сейчас не откажусь…»

В мемуарах декабристов, статьях, письмах содержатся свидетельства того, что государственно-правовые вопросы волновали декабристов в 30–50-х гг. XIX в. не меньше, чем в пору революционной молодости, подавляющее большинство остались верны своим идеалам. М. С. Лунин был уверен, что «через несколько лет те же мысли, за которые приговорили меня к политической смерти, будут необходимым условием гражданской жизни».

Декабристы следили за правительственными мероприятиями по крестьянскому вопросу, видели безуспешность принимаемых мер по отмене крепостного права вследствие стремления сохранить землю в руках помещиков.

Знакомство с судьбой ссыльных крестьян в Сибири помогло декабристам разобраться в социальных корнях «преступности» в России, в причинах увеличения числа сосланных в Сибирь. Декабристам стало очевидно, что при переходе ссыльных в податные сословия, благодаря отсутствию в сибирских губерниях грубых форм феодальной зависимости, им создавались более сносные условия существования, чем в крепостническом центре. Н. В. Басаргин писал: «Чем далее продвигались вглубь Сибири, тем более она выигрывала в глазах моих. Простой народ казался мне гораздо свободнее, смышленее, даже образованнее наших русских крестьян, и в особенности помещичьих. Он более понимал достоинство человека, более дорожил правами своими».

Вместе с тем состояние сибирских крестьян, приписанных к горным заводам (приписных), производило на них удручающее впечатление. Видя тяжелое положение горнозаводских крестьян с одной стороны, свободных от крепостной зависимости с другой, декабристы еще более утвердились в своих антикрепостнических позициях.

Кроме вопросов феодальной зависимости крестьян, декабристы проявляли внимание к более общим проблемам правовой системы самодержавия, к законодательной деятельности, систематизации правовых норм, развитию различных отраслей права. В работах декабристов М. С. Лунина, Н. В. Басаргина, И. И. Горбачевского, А. В. Поджио, И. Д. Якушкина и др. была намечена программа судебной реформы, в которой были выдвинуты принципы равенства всех сословий перед законом.

Круг чтения декабристов в сибирской ссылке

* * *

Вся их жизнь — и на поле брани, и в светском обществе, и в жестокой сибирской каторге, и долгие годы на поселении — была проявлением чести и мужества, отвращения к праздному времяпрепровождению, гуманным и сердечным отношением к людям: не только к родным и близким, но и к человеку вообще.

Литературовед и культуролог Юрий Михайлович Лотман, исследуя повседневную жизнь декабристов, отмечал: «Эта способность быть без наигранности, органически и естественно “своим” и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры».